Міфосвіт "Снігурочки"-1

5

Мороз и Снегурочка. В «солнечном», «весеннем» мифе и ритуалах сказки-легенды мы отчасти разобрались. Не прояснен пока миф «морозный», «зимний». За ним скрываются ответы и на другие загадки «берендеевой» природы: овраги и валуны, «смоляные» болота и березовые рощи, а в завершение — два самых броских «чуда»: теплое луговое Ополье и округлое Плещеево озеро.

Мегалитика дает на все эти загадки единую разгадку. Камни-валуны (и культ Камня) возникали повсюду на границе. На кромке ледников Вюрмского оледенения: последнего исполинского ледового нашествия на Евразию. Это важнейшее, воистину космическое событие (вместе с последующим потеплением) определило всю дальнейшую историю как «цивилизованного», так и «примитивного» европейского человечества.

Именно оледенение погнало человека из-под открытого неба и временных жилищ-шалашей в пещеры или околопещерные стойбища; именно оно потребовало приручения огня и охоты на крупных животных; именно пещера (и охота) сплотили в большой род, а потом и в племя слабо связанные группы прежних собирателей съедобных злаков, плодов и кореньев. Без пещерных культов немыслимо и возникновение северо-западного язычества: «каменного», «звериного», т.е. охотничьего, преимущественно ритуально-магического, — в отличие от язычества юго-восточного: «глиняного (земляного)», «растительного», т.е. аграрного, преимущественно религиозно-мистического.

А глобальное потепление вызвало разлив всех крупнейших рек и подъем уровня морей («мировой потоп»); превратило речные долины в болота; сменило на леса тундру (она доходила до побережий Средиземноморья). Сперва это были притундровые березовые рощи, потом сырые и темные ельники, затем светлые, сухие сосняки, там и леса дубовые, буковые, ясеневые — полный каталог священных деревьев Евразии. Камень заместился деревом. Значит, дерево для тогдашнего человека, символически, — это «бывший» камень или бывшая кость-камень. Так юрты на костях мамонтов заменились юртами на деревянных столбах-опорах и щитах-решетках, а жилища из «диких» камней-валунов превратились в избы из «диких», нетесаных бревен.

Но лед: «камень смерти» и небытия, — но метель: дыхание смерти, — но мороз — не «умерли» в поединке с теплом, они лишь отступили на Крайний Север. Санта-Клаус, «одомашненный» грозный Мороз, и Снежная Королева датского сказочника Андерсена обитают в Лапландии. На Севере в скандинавских мифах живут «инистые великаны», воплощение безжизненного холодного Хаоса. С Севера при конце света приплывет устрашающее ледовое прошлое землян-«мидгардовцев»: корабль мертвецов, построенный из мертвых ногтей (т.е. костей). Теплая живая древесина с наступлением «последних времен», с оскудением любви вновь вернется в кость-камень, в смертельный холод-лед... Эскимосы (и их ближайшие евразийские племена-аналоги) помещают духов зла или под землей, или на Севере. Там же, в устье «Великой Реки», находится и городище мертвых душ.

Округлые водоемы Земли тоже все рождены или огнем, или льдом. Огнем, — если это воронки-впадины от погасших вулканов или от крупных метеоритов, позже затопленные водой. Льдом, — если это ямы, возникшие от проседания гигантских ледниковых глыб, «наземных айсбергов», или карстовые промоины, которые медленно обтачивались талыми водами уходящих ледников, в относительно однородной и податливой породе. Порода вокруг Плещеева озера и по всему близлежащему краю — песчаник. (Из него строили и города: Владимир, Переславль, Юрьев и другие.) Песчаник безусловно однороден и податлив: это бывший песок со дна разливных морей-«потопов», спрессованный за десятки тысяч лет. Поверх него лежит «смол», жижа болот, а в глубине ее часто находится «оржавина»: примеси железной руды. Напомню: мегалитика — культура не только Камня, но и Металла (бронзы, потом железа). А производство металла на Северо-Западе долгое время оставалось «болотной металлургией»: холодной ковкой болотной руды. «Берендеевы» озера-болота могли быть священными и по этой причине: как сокровищница северного металла, этого совместного дара стихий — земли и воды, холода и огня.

Итак, все чудеса здешней природы действительно «могучи». Все они — результат не спокойной природной эволюции, а яростной космогонической-эсхатологической битвы стихий (и периодического их «брака», примирения — ср. краткий давнишний «брак» Мороза и Весны). Новая эпоха, космологическая и цивилизационная, новая религия, вегетативно-эротическая, предполагает уже иные ритмы — циклические, мирные: ежегодное замирание-возрождение всего живого, от растений до людей. Ярила, «любовное» весеннелетнее божество, начинает править здешним миром. Но не умерли, только затаились периоды похолодания и оскудения, как не умерли, только спят мегалитические курганы и суровые валуны вокруг ледникового Царь-Озера. Ибо само его магическое изобилие (сельдь из Плещеева ритуально подавали к столу на свадьбах московских царей) одинаково порождено мировой оттепелью-Весной и мировым оледенением-Морозом, — аналогично другим озерам-реликтам, к примеру, Байкалу.

Потому «измена» культу Ярилы выкликает его на ответные действия: он снова «впускает» к берендеям силы зимы и смерти. Равным образом, «измена» культу Мороза провоцирует и его на битву-реванш. Люди-берендеи в «Снегурочке», охладев друг к другу, изменили Яриле; Весна-красна тоже изменила Яриле, родив дочь Снегурочку от Мороза. Но попытка царя Берендея восстановить «ярильные», весенние обряды и нормы поведения подстрекает Мороз отправить в берендеевский мир своего резидента — все ту же Снегурочку.

Две силы теперь равно ревнивы и непримиримы, — Ярила даже непримиримей Мороза. Земля и люди оказываются в космическом тупике. Из такого тупика архаика знает только один выход, один примиряющий акт. Он могуч и страшен в своей абсолютности, но за меньшую цену мировую гармонию не восстановить. Этот выход — всеобщий родовой обряд, а внутри него — еще и личное самопожертвование.

 

6

Жертва и подвиг. Мы никогда уже не восстановим — целостно и аутентично — комплекс обрядов на Плещеевой озере, потребовавший водружать все новые и новые курганы, выводить на ритуальную «сцену» все новые и новые пригорки и овраги, луга и леса, реки и болота, не говоря уже о самом озере. (Мегалитика везде режиссирует окружающим пространством, захватывая огромные территории, — быть может, в пределе всю «постледниковую» Евразию.) Но попытаться восстановить хотя бы общую идею и самые конструктивные, смыслообразующие элементы Плещеева обрядового комплекса — можно и нужно. Без этого «Снегурочка» рискует превратиться с годами в «снежную сказочку» для детей.

Прежде всего восстановим трагическую рамку ее сюжета: пролог и эпилог. И там, и там речь идет о жизни и смерти — о жизни «к смерти» и о двух смертях, без которых жизнь всех берендеев обречена. Ибо в прологе берендеи вымирают. Зловещий симптом их вымирания — бесплодие, фигуры Бобыля и Бобылихи. И это, кстати, не условный прием, а этническая реальность. Реликтовые этносы-изоляты (в том числе, живущие в «райских», «берендеевских» условиях) сначала не хотят зачастую рожать детей, а затем становятся врожденными импотентами. Пример позаимствуем у Л. Гумилева: таково племя онгхи на Андаманских островах Индийского океана. Не миновала эта участь, вымирание, и многих народностей евразийского Северо-Востока. Угры-обры «погибоша» в боях; но где счастливые берендеи?..

В эпилоге вопрос вызывает не сама смерть, а смерть двойная. Снегурочка, «избранная», тоже обречена, притом изначально, — не в «романтическом», а в архаическом смысле слова. Об-речь — значит, избрать кого-то, кого пред-рекает речь Рока. (Недаром все эти слова — производные от одного корня.) Избрать — значит, вручить-вернуть избранного тому же Року. Если Снегурочка не полюбит, — обречены берендеи; если полюбит, — обречена она. В том и состоит «обреченная свобода» архаического мира. Восполнять недостачу (здесь — недостачу любви, животворящего тепла в Космосе и Социуме) придется все равно, и единственным способом — отдачей сверх меры. Но кто, как, когда и где отдаст долг «могучей природе» и мировому ладу, — тут зона свободного выбора, тоже предусмотренная мистерией-обрядом.

До сих пор все в сюжете необходимо и достаточно; логика предстоящего жертвенного ритуала безукоризненна. Однако при чем здесь смерть Мизгиря, бросившегося после «таяния» любимой в озеро? Мизгирь ведь не берендей, он торговый «гость» издалека, с «моря», — почему и зачем он должен расплачиваться за чужие грехи? И чем его добровольная смерть поможет берендеям умилостивить Солнце-Ярилу?

 «Романтическая» интерпретация, опять-таки, проста: Мизгирем движет отчаянье. Но в мифе, ритуале, мистерии мотивировка обратная. Отчаяние как потеря бытийной цели, как бессмысленность, ибо обесцененность жизни есть «завязка», не «развязка». Бытийная тревога (человека и рода), а в максимуме — бытийное отчаянье как раз и вызывают необходимость священного действа, чтобы не распался мир — и внутри, в душе, и вокруг, в природе.

Загадку Мизгиря можно отгадывать в двух встречных направлениях. Конкретном, локальном: «разгадывая» его имя. И глобальном; «разгадывая» его мифоритуальные функции, его предназначение в сюжете «Снегурочки». Оба пути должны где-то пересечься; на их пересечении и лежит разгадка Мизгиря.

Что известно о Мизгире из пьесы? Он — торговый гость, живет в посаде. Богат, молод, пригож. Когда Мизгирь отказывается от своей прежней невесты, Купавы, народ берендеев не прибегает к расправе — он идет просить суда у царя Берендея. Приговор царя — вечное изгнание. Отсрочку Мизгирь вымаливает при условии, что за одну ночь, до рассвета Ярилина дня, влюбит в себя Снегурочку. Его монолог в «Ярилину ночь» (ариозо оперы) проникнут мотивами «теплого синего моря».

Все это говорит о вполне определенном статусе Мизгиря в мире архаики. Он — «чужой» под защитой и покровительством «своих»: под властью древнего обычая гостеприимства. Вот почему обидчика «своей» девушки нельзя попросту убить; с другой стороны, его нельзя и казнить по «своему» закону — наказать его можно лишь тягчайшей карой древних: изгнанием, т.е. лишением «гостевых» прав отныне и навеки. Вместе с тем «гость» Мизгирь имеет право свататься, жениться и даже участвовать в ритуале Ярилиной ночи.

Что и характерно. Только такая ночь снимает запреты на особо тесный, сокровенный контакт с иномирием и иномирцами. А гость с теплого синего моря — явный иномирец. Синий в палеосимволике цвета (в восточных регионах особенно) — это цвет Востока. (Ср. черный — цвет Севера, красный — Юга, белый — Запада, в названиях Черная, Червоная (Красная), Белая Русь; Черное, Красное, Белое море.) «Синий» же первично означал «пронизанный светом». (Ср. «си-ять»; то же в индоевропейском корне «’bhlu-»).

Можно пошутить: Мизгирь — гость из одного рая в другом раю. Ибо за морем, а тем паче за морем теплым (южным, восточным, юго-восточным) у всех народов северного полушария и располагалась мифическая страна весны, птиц, «добрых» душ — рай. (Арии Индийского гостя и Веденецкого (Венецианского) гостя в опере «Садко» того же композитора, Римского-Корсакова, фиксируют тот же мотив.)

Моря Белое и Балтийское (Balts — тоже «Белое», только в литовско-латышском варианте) из числа «теплых», естественно, исключаются; о Северном Ледовитом «море» (океане) и речи нет. Реально Волжско-Окско-Клязьминский бассейн сообщался напрямую только с одним теплым морем — Каспием («Хвалынским», как его звали в Московской Руси.) Но в курганах Плещеева найдены, среди прочих, и арабские монеты (так же, как в курганах Подмосковья, — монеты англосаксонские). Северо-Восток был издревле речным и «волочёбным» транзитом и Запада, и Востока. «Гость» берендеев мог прибыть с противоположных концов света: адрес «райского моря» — вопрос все-таки не карты, а мифа.

Остается имя. Впрочем, и оно уводит в разные стороны.

Одна возможная интерпретация — Мизгирь от «мзги», «мжицы» и т.п.: холодного дождя, мокрого мелкого снега, зимнего тумана. Как диалектные, слова эти удержались в говорах Тамбова, Тулы, Калуги, Вятки, — в местах, исторически финно-угорских. Тверь и Псков (сдвиг к Северо-Западу) дают новый оттенок значения: «мжить» — жмуриться, находиться в полудреме, забываться и тихо грезить наяву — о больном. Индоевропейская основа этого глагола — мерцать (ср. ниже, о Леле); смотреть перед собой, не видя; подергиваться пеленой... А совсем далеко: на сибирском Юго-Западе, а в отсчете от «мерян» — на Юго-Востоке (однако в пределах, хорошо ведомых тюркам, а потом и московским землепроходцам), — на языке эвенков-«тунгусов», — суффиксом множественности «-гир» часто заканчиваются названия племен: юка-гир(ы), инди-гир(ы) (ср. реку Индигирку). Может быть, и Мизгирь был когда-то Мизгиром?..

Спектр значений — спектр не только потенциальных происхождений, а и возможных функций героя. Из них в «космическом» плане актуален Мизгирь-холодный туман, Мизгирь-сырой снег. Ведь он и впрямь медиатор между абсолютом тепла и жизни, Ярилой, и абсолютом холода и смерти, Морозом. Мизгирь «теплеет» сперва от влюбленности в Купаву, потом от любви к Снегурочке. Так и Снегурочка «теплеет» сначала от неясного чувства любопытства к Лелю, затем от любви к Мизгирю. Оба проходят — строго по канону — инициацию: посвящение в человека настоящего, полноценного; оба проживают ее в два этапа: предварительной «пробной» любви — и любви «окончательной», истинной. Поэтому же в плане «психологическом» оба они, и Снегурочка, и Мизгирь, пребывают поначалу в некоем бытийном «забытьи», «дремоте» неподлинного существования.

И Купава, первая подруга Мизгиря, и Лель, первый воздыхатель Снегурочки, — фигуры, в фольклоре отсутствующие. Но талантливые писатели-«книжники», вроде бы «сочиняя» свою, авторскую легенду, создают ее не из фантомов, а из множества реально бытовавших протогероев и протомотивов.

«Купава» — не только белая водяная лилия, болотный северный «лотос»; купавами славяне Северо-Востока именовали также пышных, гордых красавиц. Вместе с тем, в «Берендеевой» округе целая группа топонимов подобна имени героини: Купан(ское), например. За ними просвечивают места ритуального купанья, омовения, «священной воды». Есть и другое, индоевропейское значение корня «куп-»: страстнее желание (ср. Купидон). А есть и третья, паронимичная группа топонимов, типа Купреево, Куправа, Купре-Базар. Купреево — рядом с Плещеевым; Куправа — в Литве; Купре-Базар — в Киргизии; но везде их окружают тюркские топонимы. (В Литве, к примеру, Жигури и Карсава.) Купре(й)» означает «согнутый», «горбатый». А «-ва» — финно-угорская финаль слов со значением «вода», но и славянская — со значением «племя», «народ». («Москва» — но «мордва».) Купава-«Куправа» могла быть и «плесом», изгибом воды-реки, и «горбатым народом». (Горб — примета колдунов, а финно-угры считались у народов-соседей: романцев, славян, тюрков, — «колдовским племенем» — ср. горбатую финку-колдунью Наину в «Руслане и Людмиле».)

«Леля» ученые-этнографы также относят к фигурам «кабинетного», искусственного фольклора. Однако возник он из фольклора отнюдь не искусственного, а реального, притом глубиннейшего и архаичнейшего: из колыбельных припевов. («Люлюшки-люлю» от «люлить» — качать колыбель, напевая; «лелеять» — любовно выхаживать ребенка). А еще глубже лежат пракорни колыбельных песен и движений: транс-магия звука и ритма, гипнотического, ввергающего в забытье (ср. Мизгирь), «зачаровывающего». Эту магию сопровождали прочие элементы обрядового транса. Музыкальные инструменты-дудки (ср. дудочку, которой Лель-пастух причаровывает Снегурочку, выманивает ее из лесу к людям)... Дурманящие растения и настои из них... Покачивающиеся однообразные движения, колеблющийся мягкий свет, особенно блики на воде и мерцание (диал. вода «лелеет» — мерцает; ср. также лунную ночь, канун главной, Ярилиной ночи, в сцене Снегурочки и Леля)...

Так что и «забытийный» Мизгирь, и Купава-водяная лилия (а цветы из рода лилий во всех культурах символичны и магичны) тоже связаны с северным Орфеем, чаровником Лелем. (Между прочим, родственный «купаве» «купыръ»-дягилъ, болотное растение с красноречивым латинским названием Angelica, «ангельский», служил основой для ритуального и лекарственного настоя — «купырного вина».)

Столь же далеко и глубоко уводит нас «национальная принадлежность» Леля. Славянская генеалогия его имени несомненна, — причем она именно общеславянская. Но звукоподражательные сонорные основы («ли-ли», «лю-ли», «лю-лю», «ла-ла») в магической, трансовой функции припевов-возгласов — явление интернациональное: итальянское песенно-оперное «ла-ла» — того же происхождения и тех же изначальных функций. Но близки в разных языках и культурах имена «убаюкивающих» растений, ввергающих в транс своим ароматом и/или соком: таково имя «лилии» (ли-ли). Но и слова-корни глаголов «баюкающего» света сближены также...

В контексте меряно-славяно-тюркского Северо-Востока нелишне добавить еще одну деталь. «Купалом» долго называли всякий весенне-летний праздник удмурты-«воть», чуваши, казанцы-«булгар». Ясно, что сказались их многовековые контакты со славянами-язычниками. И все-таки — «кереметь-купал», удмуртско-чувашско-казанский праздник, был посвящен победе над духом зла, «кереметью». («Кереметь», «кирмет» — весьма древний мифоперсонаж в культах Евразии. Соответствия ему находят в широчайшем диапазоне, от телеутов до алтайцев. В истоках своих это, вероятно, дух-«хозяин места», genius loci: и хранитель, и каратель. Однако достаточно давно он приобрел мрачные черты «чернобога» — особенно у «мерян»-марийцев.)

Его «идол» («баба») стоял в капище, а торжественный обряд сопровождался питьем ритуального дурманного напитка, «кереметного пива». Каменные идолы-«бабы» — вообще постоянные фигуры волжско-уральских языческих культов. И они же — знаки предков-женщин, рубежи и визитные карточки перемещений, могильные и родовые святыни у тюрков Великой Степи.

Лед-Камень-Дерево-Глина-живая человеческая «персть»-плоть... Так выстраивается цепочка уподоблений в истории евразийских цивилизаций; точно так же идет цепь метаморфоз в их обрядах — и в мифах (а затем легендах), из этих обрядов выросших.

Оживание и таянье Снегурочки, трансовые ассоциации вокруг Леля, Мизгиря, Купавы — все это символическое поле «мерцает» вокруг главных действующих лиц северной мистерии: Солнца и Мороза, Камня и Воды.

Есть еще один источник возможной информации о местных ритуалах, о «преданьях старины глубокой» (Оссианова формула, подхваченная Пушкиным). Источник выглядит несколько непривычно, но по сути весьма достоверен. Это храмы, монастыри, часовни «Берендеевой земли». Предпочтительно — старинные, или хотя бы не позднее XVIII века (пока на Северо-Востоке сохранялось, более-менее неповрежденно, наследие Московской Руси и княжеств — ее предшественников).

Исходная гипотеза тут проста. Святыни (о чем разговор уже шел выше) редко исчезают бесследно — даже при «нашествии иноплеменных», и даже когда эти иноплеменные приносят иную веру. Чаще всего святыни переводятся на другой мировоззренческий язык и в таком виде продолжают участвовать в освящении-осмыслении «своего» пространства. Оттого есть резон попробовать «обратный» перевод их смысла на праязык архаики, но с условием, что между старым и новым значениями обнаруживается какое-то единство.

Если составить карту-схему христианских памятников на территории самого Переславля Залесского и его подступов, а затем проверить ее по сторонам света, мы получаем первую загадочную закономерность. Южное направление представлено памятниками богато, северное также, зато северо-западное и юго-восточное — скудно. А ведь именно с Северо-Запада, со стороны Новгорода и Балтии, шли наиболее ранние и наиболее активные потоки славянской миграции, а Юго-Восток выводил к «большой воде» — Волге. Между тем пригородные храмы и монастыри (а придорожные часовни и подавно) строятся обычно вдоль основных, «осевых» дорог, со временем превращающихся в улицы города. Загадка этого пробела, возможно, и объяснима лишь при переводе на язык «предыстории». Как раз с Северо-Запада на Юго-Восток течет западная Нерль. А курганы непосредственно возле рек не сооружались — сырая почва их веса не выдержит. Зато реки (или моря) в мегалитике сами служат дорогой к святилищам. Так «ведет» река Эйвон «аллею процессий» к святилищу Стонхенджу, а море — аналогичные «аллеи» шотландского Каллениша или английского Эвбери. Участники Плещеева ритуала тоже могли не идти, а плыть вдоль по Нерли к центральной площадке обряда: к озеру. Отсутствие же «старых» святилищ по этой оси обусловило и редкость «святых мест» новых.

Вторая интересная закономерность прослеживается в храмовых и монастырских названиях Переславщины и, шире, Владимирщины. Названия эти явственно разбиваются на группы.

Много Богородичных храмов. Много — выразительно много — храмов в честь мучеников и «страстотерпцев». Много церквей в честь «столпников»: святых, подвизавшихся на камне-«столпе». Немало храмов, чье имя наделено значением «единения»: Троицкий, Всехсвятский. Есть имена очень редкостные, а значит, тем более неслучайные: Борисоглебский монастырь, Похвальская церковь, собор Гроба Богоматери. Какая же протосимволика стоит за этими группами?

1. «Богородичные» храмы. У них может быть несколько мотивировок. Концепция Руси-«удела Богоматери»: она могла быть принесена сюда еще из Руси Киевской... Фамильные женские склепы, а также монастыри-последние обиталища переславских и владимирских вдовствующих княгинь... Мерцающий в дальней ретроспективе культ палеолитической евразийской богини, Великой Матери: он смог повлиять даже на «каменную» мощь запрестольного образа Оранты в киевском соборе Св. Софии... Но все эти составляющие не отменяют трех «местных» доминантных мотивов. Первый мотив — смерть-бессмертие (храмы Успения и Гроба Богоматери). Второй мотив — небесная весть, предсказание о подвиге-жертве (храм Благовещения). Третий мотив — ритуальное прославление (храм Похвалы Пресвятыя Богородицы).

2. Церкви и монастыри в честь мучеников. Много мучеников-воинов: это храмы «дружинные». Много пострадавших от гонителей-инородцев: это актуально для православных славянских поселенцев среди неправославных и/или неславянских аборигенов Северо-Востока. Бросается в глаза однотипность гибели-казни большинство мучеников были или обезглавлены, или зарезаны («смерть от металла»).

3. «Каменные» мотивы. Много храмов в честь святых, чье призвание, место подвига или упокоения так или иначе сопряжены с камнем («столпники» — преп. Никита, преп. Никола; ап. Петр-«Камень»; св. Стефан, побитый камнями, — храм в его память был сооружен, правда, в Новгороде, но все же бывшим переславцем). Каменными могут бытъров (Пророк Даниил), пещера (Гроб Богоматери) — «преисподняя земли». Но камень может выситься «столпом», стоячим монолитом (подобно менгиру).

4. Мотивы, воды. Это могут быть озера (сорок мучеников, замороженных живьем в ледяной воде Севастийского озера,), болота (Никитский монастырь «на болоте»), низменные берега (Борисоглебский монастырь «на песках»).

 

Итак, местные контуры «святой смерти» уточняются. Храмы и монастыри водружаются в честь (а иногда и на местах) подвига-жертвоприношения. О нем дается пророчество-предсказание. Само подвижничество осуществляется через камень, воду и металл. Место смерти становится местом триумфа — всечеловеческой и космической «похвалы». Единение участников обряда на земле зеркально единению Бессмертных и Божественных сил на небе... И вся эта мистерия разворачивается — и в именах, и в архитектуре, и в «натуре» — вокруг главного зеркала Неба на переславской земле, Плещеева озера.

Огромная дистанция лежит между неолитическим солнцепоклонничеством, камнепоклонничеством, металлопоклонничеством, культом «святой воды» — и христианским почитанием Небесных сил и святых. Она, эта дистанция, пролегает и во времени, и (что существенней) «в духе». Однако символический «словарь» и обрядовую «грамматику» ни одна культура не изобретает всецело заново. Новой стала цель — духовное спасение. Но тысячелетний природный «словарь протосимволов» Плещеевой земли был использован для этой новой цели системно и сполна.

 

7

Берендеи: народ, который растаял. Ни одну из предложенных интерпретаций нельзя считать аксиомой — все они только гипотезы. Миф вообще оставляет мало места для аксиом, зато обладает неслыханной этнопамятью и культурной интуицией. Сама Снегурочка, именно в контексте мифа, может проецироваться на разные обрядовые, исторические и даже геофизические реалии.

Она могла быть ипостасью хорошо известной Костромы: сперва ряженой в белое девушки, позднее чучела-куклы, олицетворяющей конец холодной, ранней весны и потому долженствующей ритуально умереть — ее рвут на части, сжигают или топят в реке. Снегурочка могла быть обрядовой «невестой» священного Озера или самого Солнца, а обряд — воплощать инициацию, посвящение в невесты. (Ср. венок, женский эротический символ, который Весна-мать надевает на дочь перед «брачной» Ярилиной ночью.) После этой ночи, проведенной со жрецом, «гостем» иномирия в человеческом миру, девушку могли приносить в жертву: убиение-отправка новобрачной из прежнего, своего мира к мужу-божеству, в его иномирие, и мыслилось в таких случаях как завершение священного брака. В обрядовом календаре Ярилу не зря заместил св. Юрий-Георгий. По легенде именно он — спаситель юной девушки, ритуально отданной в жертву дракону, а Дракон традиционно символизировал или огонь (Огненный Змей), или воду (Ящер финно-угорских и новгородских культов). Так, во-первых, на языке легенды новая мировая религия спасает от человеческих жертвоприношений, воздававшихся «старым» грозным властелинам стихий. Во-вторых, в новом княжестве Юрия Долгорукого древние «юрьевско»-«ярильные» сюжеты должны были актуализироваться с новой силой, воскрешаться культурной памятью населения вновь и вновь.

Снегурочка могла запечатлеть смену норм брачного поведения, связанную к тому же еще и с новыми этногруппами, появившимися в этом заповеднике архаики. Брачный сюжет рассказан в пьесе дважды. Первая история — «брак» матери Снегурочки, Весны; вторая — ее собственный «брак». Разница велика. Брак Весны — типично матриархальный, шаманский. «Муж», Мороз, приходит и исчезает; ребенок остается с матерью; сам «муж» — некий инородец из чужих (северных) краев; «жена» — повелительница птиц и пчел, хозяйка природного мира. Ярила мстит Весне не только за измену своему культу, но и за изменение ее сущности: за превращение в «нормальную», заботливо-«домашнюю» женщину-мать. Брак же Снегурочки готов завершиться именно патриархальным родовым обрядом, при участии царя-жреца-старейшины Берендея. Снегурочка и гибнет-то из-за этого: она задерживается до утра, чтобы «чин по чину» явиться с восходом солнца перед царем, вместе со своим избранником.

Весна в браке ведет себя так, «как было»; Снегурочка хочет вести себя так, «как еще не стало, но уже готово стать». Зато прежний муж-«гость», муж-чужак, Мороз, может повидаться с дочерью невозбранно; новый муж-«гость», муж-чужак, Мизгирь, жизнью поплатится за то, что «просто девушке» (Купаве) предпочел избранную девушку, жрицу и жертву (Снегурочку)... Наконец, легкая смена эротического партнера у Леля, да и у Купавы, — след архаических «групповых» (фратериальных) браков. Уникальность, единственность чувства Мизгиря и Снегурочки — начало личностной любви, порыв «личной» души.

Язычество сдает позиции мировым «религиям Откровения». За новое мирочувствие приходится, однако, платить, притом высочайшую цену. Чтобы жить по-новому, кому-то нужно умереть. Чтобы душой остаться вместе с любимым навсегда, телу приходится растаять.

Но сюжет «Снегурочки» не соответствовал бы масштабам мифа, если бы он повествовал лишь о судьбе отдельной личности. «Судьба человеческая, судьба народная», — так характеризует Пушкин «предмет» трагедии: того театрального действа, что помнит еще о своем происхождении из священнотаинства; того жанра, что не забыл еще о своей миссии — «жечь сердца людей», говорить на «вещем языке», который «с волей небесною дружен».

В мифопространстве — Снегурочка растаяла, а народ берендеев остался жить, любить и возрождаться вечно. В реальной истории растаял как раз он.

Историческое племя берендеев плохо знакомо ученым. Только промельком скользит его имя по свиткам летописей. Племя было, безо всяких сомнений, тюркское; по гипотезе Соболевского, этноним «берендеи» восходит к (о)гузскому «Баян-дир» (ср. армянское, а генетически тюркское имя Баядур). Но Кодекс Куманикус, словарь древнетюркского языка, о берендеях молчит.

Известно, что в 1097 году берендеи вошли в союз с печенегами; в 1105-м — с половцами-кыпчаками-куманами; в 1120-м, вместе с торками, ходили на Киевскую Русь, но отступили. А уже в XIII веке берендеи навеки пропадают с исторической сцены. Не более двухсот лет письменно зафиксированной истории — вот все, что «воля небесная» отпустила этому «малому» народу.

Всегда ли он был так незаметен? Предполагать можно и по-другому. «Бир» означает «первый». «Бирден», «бердянь» — «вместе», но и «мгновенно», «сразу»; «бердэнбар» — «неожиданно». Быть может, берендеи-конники скакали впереди всех? И лучше всех владели тактикой степной атаки: внезапное, неожиданное компактное нападение — и столь же внезапный отход врассыпную?.. О древности их тюркских корней (может быть, еще даже алтайских) говорят и другие близкие слова: «бэри» — «волк» (тотем первотюрков); «дэ(е)инь» — «вплоть до» чего-либо. То есть берендеи уходят вглубь истории «вплоть до волка»: до тюркских истоков. Но «бэри» значит также «по эту сторону». По какую — эту? И чего — сторону? Великого Леса (Алтая)? Великой Степи? Урала? Каспия? Волги?.. И уж совсем горькозагадочно звучит еще одна перекличка: «бери» означает «отдавать».

И впрямь — многое отдали тюрки-берендеи своей новой родине, Ополью и Залесью. Тюркскими топонимами пестрит карта Ярославщины и Владимирщины, всего Северо-Востока. Чингизидова Синяя (волжская) Орда с XIII века теснила местный люд, нападала на здешние поселения, жгла здешние памятники. Потом Орда уходила, святыни отстраивались заново. Но придорожные часовни ставились теперь по иной конструкции: «шатром на шестерике», «розой-восьмериком». А такие конструкции восходят к деревянным решеткам и навершиям юрт, к восьмиугольной планировке алтайских изб-срубов раннетюркского происхождения... Часовни остались — сами берендеи уже исчезли.

Жители села Берендеево столетия спустя славились изготовлением «берендеек» и «бирюлек»: детских гремушек, трещоток и скульптурок, вырезанных из дерева. Их берендеевцы продавали даже в XIX веке и даже за 50 верст от своего села — в Сергиевом Посаде, возле Троице-Сергиевой Лавры. То, что через века сделалось детскими забавами, — не могло ли когда-то быть родовыми талисманами? Магическими «шумелками» — отгонами злых сил? И случайно ли продавались они подле «места свята»?.. А феномен почитаемых «синих камней» Переславщины — только ли это необычный, «отмеченный» «небесный» цвет (чтимый и в голубых камнях английского Стонхенджа)? Не соотносится ли он еще и с культом «Синего Неба-Тэнгри», верховного божества ранних тюрков?

Наконец, сама блаженная страна берендеев — отвечает ли она только универсальному канону утопии? Ведь именно на Алтае, прародине тюрков, и русские старообрядцы искали земной рай, царство справедливости — Беловодье. На Алтае и буддисты-тюрки помещали страну блаженных мудрецов — Шамбалу. И вновь вопрос: случайна ли эта взаимная накладка?

Где ответов у науки нет, они есть у легенды. Среди прочих, у «сказки-легенды «Снегурочка».

За образом хрупкой пятнадцатилетней девочки в белом могла простираться смутная, но не стираемая мифопамять. О грандиозных «допотопных» ледяных торосах. О том, как сотни лет продолжали они выситься «белыми менгирами» среди «послепотопной», зеленой уже тундры; как медленно таяли, оседали под сверкающим солнцем — и выдавливали в почве округлые моренные озера.

За образом «больших детей»-берендеев могла сквозить мифопамять о целом народе. О народе, который откололся от своего этномассива и тоже растаял; о народе, который история и судьба принесли в жертву — во спасение других людей, других народов, чтобы те не исчезли бесследно с лица Земли. А с ними получили бессмертие и легендарные берендеи.

 «Снегурочка» — не сказка, ибо сказки так не кончаются. «Снегурочка» — легенда, а легенда — это и уже исчезающий, и уже рождающийся заново Великий Миф.

Добровольная жертва Снегурочки — в том, что она, существо бессмертное и безвинное, согласилась умереть во имя виноватых людей. Добровольная жертва Мизгиря — в том, что он тоже решился умереть безвинно, и притом ради «чужих», а не «своих», кровных. Только такая сверхотдача себя, такой дар с превышением (а не расплата по счетам) останавливает смерть, «мировой холод» и зло. Разрывает «природную этику» языческого круговорота: череду проступков и возмездий за них.

«Снегурочка» — сюжет, выживший через века и оставшийся (хотя и преображенный) в эпохи новых, мировых религий. Ибо ядро его сберегло «основной миф» и основной ритуал человеческой культуры.

Пар (как душа) восшел к небу... Вода (как память) ушла в глубокие недра и оживотворила их... Как мало осталось от Снегурочки! Но что еще — большего и лучшего — может остаться в «священной истории» от каждого человека и каждого народа?

2002

 

 


                                       

                                         При цитуванні і використанні матеріалів посилання на сайт обов'язкове.