Українці XVI ст -5

Перемена религии одним из супругов также могла служить в то время достаточной причиной для расторжения брака, но развод и по этой причине требовал взаимного согласия обоих супругов. Так, в 1589 г. слуга князя Константина Острожского, крещеный еврей Константан из Преворска сделал следующее формальнее заявление перед гродским владимирским урядом: «По доброй воле моей я приступил до закона и веры христианской, а жена моя Тиля Юсковна, не желая со мной в вере христианской жить, просила меня, чтобы я ее «з стану малженского выпустил». И так я, согласно учиненному между нами постановлению, ту жену мою «з стану малженского добровольно вызволяю и уже ее вызволил, и с этого времени не буду иметь к ней никакого дела, и настоящим заявлением моим навсегда ее вызволяю и квитую». Заявление это, согласно просьбе заявителя, было записано в гродские актовые книги. Здесь интересно лишь то, что созданная местным обычаем форма развода применена и к расторжению брака, заключенного по обрядам нехристианской религии. Значит, возможны были разводы по той же причине и между супругами христианами, в особенности при частых в те времена переходах из одного исповедания в другое и возникавших отсюда семейных раздорах. В 1649 г. шляхтич Андрей Коморовский жаловался в луцком гродском суде о том, что его теща Катерина Соколовая разлучила его с женой, с которой он прожил в браке 29 лет, обратила ее и детей в «русскую веру» (из католической) и намеревается развести ее с жалобщиком. Конечно, развод в данном случае не мог быть совершен без согласия самого же Коморовского, но он не напрасно тревожился: раз в его семье разлад из-за религии принял такую острую форму, что уже привел ее к фактическому распаду, не трудно было вынудить от него согласие и на развод, причем последний мог быть формулирован просто несогласной жизнью супругов.

Отсутствие одного супруга в местожительстве другого издревле признавалось законною причиною для развода… В те времена, о которых мы говорим, в Украйне никогда не прекращалось бедствие, постоянно разлучавшее членов семьи: разумеем почти ежегодные татарские вторжения и столь же частые военные походы, сопровождавшиеся для многих пленом. Рассчитывать на выкуп пленника или на случайный побег его из неволи было очень трудно, и потому оставшийся супруг, не получая формального развода по отсутствию другого, свободно заключал брак с третьим лицом. Но когда пленный по какой-либо счастливой случайности возвращался на родину, тогда возникал трудный вопрос, какой именно брак должен подлежать расторжению. Казалось бы, что при тогдашнем взгляде на брак как на гражданский договор, заключаемый по свободному произволению, преимущество должно быть отдано последнему браку, а не первому, уничтоженному силою несчастных обстоятельств; но факты говорят другое. В 1563 г. волынский земянин Иван Романович Сенюта отправился в поход вместе с известным князем Дмитрием Вишневецким (Байдой) добывать для него молдавский престол, оставив дома молодую жену с ребенком. эта авантюра окончилась неудачей, и Вишневецкий вместе с Сенютой были выданы туркам и отправлены в Константинополь, где первый был казнен, а второй остался в плену. Тем временем жена Сенюты Марина Олехновна Борзобогатая, прождав его около трех лет и потеряв надежду на его возвращение, вступила в новый брак с паном Александром Лесотой и осталась жить с ним в имении первого мужа, записавшего ей вено на этом имении. Минуло еще три года, и вдруг Сенюте каким-то чудом удалось выйти на свободу и вернуться на родину. Прослышав, что он едет в свой дом, Лесота бежал из имения, а пани Марина с детьми от двух мужей осталась в доме, с волнением ожидая, что будет. Въехав во двор, Сенюта «за великим и незносным жалем своим» не захотел видеть жену, а послал к ней возного и одного из своих приятелей, который объявил ей: «Пан Сенюта казал тобе от себе мовити: кгды ж еси так своволне учинила, а в небитности его, будучи ему в неволи, в руках неприятелских, замуж за иншого пошла, двор и именье и всю маетность спустошила и знищила, для тое причины тебе собе за жону мети и с тобою мешкати не хочет; а иж мужа твоего тут нет, теды и ты тут у дворе не мешкай, пойди собе за мужем своим, бо тож муж твой и ты сама до двора и именья моего ничого не маете». Пани Марина ничего на это не возразила, лишь ответила в свое оправдание: «Я для того замуж пошла, иж о том ведомости не мела, аби пан Сенюта жив был; а иж жив и тут до именья своего приехал, теды я, ни в чом ся ему не спротивляючи, двор и именье ему поступую», и тотчас же положила на стол связку ключей и, взяв на руки ребенка, прижитого от Лесоты, удалилась со двора, не заикнувшись даже о своем вене. Так она и осталась навсегда в браке с Лесотой, а Сенюта в следующем же году вступил в брак с панною Ганною Хоболтовскою и до конца дней своих не мог простить первой жене ее измену. Составляя в 1578 г. духовное завещание, он помянул и ее: «А што ся дотыче жоны моее першое Олехновны Борзобогатянки, теды, иж она, опустивши мене, мужа своего, а не ждучи мене, покол бы и вышол з рук неприятелских, кгды-м был поиман до турок, за иного мужа пошла и дети з ним мела, а в том стан малженский зрушила, и тим всякого от мене права и маетности моее отпала», т. е. потеряла свое право на вено. В этих словах Сенюты слышится непреклонное убеждение в том, что Марина не имела права вступать в новый брак, не выждав его возвращения из плена и не получив от него развода; да и сама она оправдывается лишь тем, что, не имея от мужа вестей, считала его погибшим наравне с другими участниками несчастливого похода. Очевидно, таков был общий в то время взгляд на это дело, и обратись Сенюта к духовному суду, брак его жены с Лесотой несомненно был бы расторгнут, несмотря на то что между временем плена Сенюты и вторичным замужеством Маринн прошло более трех лет. Но Сенюта сам отрекся от своих супружеских прав по отношению к Марине, и это отречение, сделанное в присутствии свидетелей и возного, как бы заменило собой формальный развод, после чего вторичное замужество Марины приобрело силу законного брака, да и сам он получил свободу вступить в брак с третьим лицом…

В более поздних документах ясно сказывается общее понимание, что пребывание в плену, как и вообще бессрочное отсутствие супруга, само по себе не освобождало оставшегося от брачного союза с ним; когда же отсутствовавший супруг неожиданно возвращался и находил остававшегося в брачном союзе с третьим лицом, то он мог или потребовать восстановления своих супружеских прав, и тогда новый брак расторгался с сохранением всех гражданских прав за детьми, рожденными в этом браке, или же он мирился с совершившимся фактом и добровольно отрекался от супружеских прав, и в таком случае заключенный в его отсутствие брак навсегда оставался в своей силе. Такой порядок находил логическое оправдание в том общем принципе, что брак мог быть расторгнут не иначе, как по воле и взаимному соглашению обоих супругов.

Но если кто-либо выкупал из плена чужую жену, тот мог свободно жениться на ней, не испрашивая ей развода со стороны мужа. Такой случай был на Волыни с Александром Федоровичем Владычкою, маршалком господарским. Бывая часто в Крыму по делам посольским, он выкупил там из неволи овручскую шляхтянку Ганну Ивановну, жену киевского земянина Михаила Халаима, и, вернувшись на Волынь в 1568 г., венчался с нею в Зименском монастыре. Прибивший туда же п. Халаим требовал от него возвращения жены, но Владычка отказал ему, говоря: «То не жона твоя, але неволница моя, же ее есми з неволи окупил». Так и прожил он в брачном союзе с Ганной до конца дней своих и перед смертью завещал ей пять деревень, выслуженных им на королевской службе.

Любопытно, что самая обыденная причина и по каноническому праву влекущая за собою расторжение брака — прелюбодеяние отсутствует в числе формальных мотивов, по которым в то время совершались разводы. Оно и понятно, если вспомним, что прелюбодеяние по Статуту считалось тяжким уголовным преступлением и каралось смертью. Поэтому, в случаях нарушения супружеской верности, потерпевшая сторона или прямо обращалась к духовному суду с требованием развода, подвергая этим виновную сторону уголовной ответственности[1], или (что бывало чаще всего) такие супруги, скрывая свой позор, разводились по взаимному соглашению под предлогом болезни или несогласной жизни. Так поступили, например, князь Лев Воронецкий и его жена Христина Боговитиновна. Долго они позорили друг друга, засыпая светские и духовные суды скандальными жалобами и обвинениями, наконец взялись за ум и в 1621 г., при участии родственников, заключили между собою формальнее «постановление», по которому обязались друг перед другом уничтожить все прежние жалобы и позовы и, ставши перед судом духовным, развестись под предлогом болезни или другой причини, но такой, которая не делала бы бесчестья ни той, ни другой стороне. Лица, более равнодушные к такому бесчестью, поступали в подобных случаях иначе: муж, уличивший жену в неверности, заявлял об этом уряду и просил взять ее под арест впредь до судебного над нею приговора. Но он мог и простить ее или же дать ей развод и тем освободить ее от уголовной ответственности, так как в те времена даже на убийство и другие тяжкие преступления смотрели прежде всего как на деяния, нарушающие частные интересы, и если, например, убийца или соблазнитель чужой жены примирялись с потерпевшими и получали от них прощение, то суд освобождал их от наказания. Такой именно случай произошел в 1581 г. в семье Януша Бенедиктовича Глинского, бывшего, кажется, «служебником» или боярином князя Константина Острожского. В феврале того года он сделал следующее заявление перед гродским владимирским урядом: «Вашей милости, пане подстаросто, известно, что недавно, при помощи отряженных нами служителей, я отыскал здесь, во Владимире, бежавшую от меня жену мою Катерину Криковну и привел ее к вашей милости для заключения под стражу. В то время моя жена отказывалась признавать меня своим мужем и именовала таковым другого, именно Ивана Щаурского; но потом, одумавшись и "взявши Бога в сердце", признала себя моей женой и через посредство своих и моих приятелей стала упрашивать меня, чтобы я, простив ей все, что она мне худого чинила, освободил ее от супружества со мной. Снисходя просьбе приятелей и видя, что она настоящей любви супружеской и «щирого сердца» ко мне не имеет, я освобождаю ее ныне пред вашей милостью на вечные времена от себя «з стану святого малженского» и впредь отказываюсь иметь к ней какое-либо дело и искать на ней ничего не буду. Вольна она с тем мужем своим, которого теперь имеет, Иваном Щаурским, как с настоящим «шлюбным» мужем жить в супружестве до тех пор, пока на это воля Божья будет. А если бы тот муж ее Щаурский раньше ее умер, тогда она будет иметь право снова замуж пойти, но только «за нашу нацею», за человека «закону греческого, або рымского и инших». Присутствовавшая здесь же, на уряде, Катерина Щаурская (в акте она называется этим именем) со своей стороны изъявила согласие на все вышеизложенное, прибавив, что она, в свою очередь, бывшего своего мужа Януша Глинского на вечные времена «з стану малженского выпустила и волным учинила и дала ему вольность с другою жоною ся оженити», обещая в том ему никакого затруднения и «шкоды» не чинить под закладом на обе стороны по двести коп грошей литовских и такой же суммы в пользу короля. «А если бы я,— присовокупила она,— настоящего постановления не исполнила и, оставшись вдовой по смерти мужа моего Щаурского, пошла замуж «за нацею народу цыганского[2]» , то не иначе, как только смертью имею быть за то карана». Наконец выступил присутствовавший здесь же и сам Иван Щаурский и заявил, что отныне он дает обещание не причинять никакого худа Янушу Глинскому, его братьям и родственникам, их слугам и подданным и не посягать на их здоровье, под закладом в 200 коп грошей; а Януш, со своей стороны, дал такое же обещание Щаурскому.

Здесь, как видим, развод совершается в гродском суде посредством одного лишь устного заявления разводящихся и в присутствии третьего лица, которому муж формально переуступает свои супружеские права в отношении к своей прежней жене, причем весьма характерно то обстоятельство, что незаконная связь Катерины с Щаурским, за которую она, по требованию мужа, была подвергнута заключению и даже могла быть, по Статуту, казнена, — эта связь признается уже законным браком с того момента, как только прежний муж признал за нею этот  характер и освободил свою бывшую жену от супружества с собой. Важно здесь еще и то, что расторжение брака даже по причине явного прелюбодеяния жены основывается все-таки на взаимном, формально выраженном согласии на то обоих супругов.

Таковы были разнообразные причины, признаваемые в то время законным поводом для разводов. В сущности, ими исчерпывалось все, что могло служить препятствием к осуществлению физических и особенно нравственных целей брака. Сам обряд развода состоял лишь в том, что супруги в присутствии свидетелей выдавали друг другу разводные листы и потом лично заявляли их перед тем урядом, под юрисдикцией коего они находились; кто хотел, заявлял их еще и перед духовным урядом, приходским или епархиальным. Такой порядок одинаково противоречил как церковным законам, так равно и действовавшему в то время государственному праву, по силе которого расторжение браков было подчинено исключительно компетенции духовного суда; тем не менее гродские, старостинские и другие уряды, как мы видели, не колеблясь, принимали заявления о разводах и беспрепятственно вносили в актовые книги «розводные листы», как и всякие другие законно составленные акты,— знак, что этот  порядок издавна приобрел всеобщее признание и никому не казался беззаконием. И точно, древнерусское обычное право тоже допускало очень широкую свободу разводов и практиковало ту же самую форму их совершения — письменный договор между супругами, явленный светскому или духовному суду. Вот почему и южнорусское духовенство терпимо относилось к разводам, как и вообще оно слабо боролось против того, что брачные отношения регулировались не столько каноническими предписаниями, сколько обычаями и преданиями, унаследованными от предшествовавших веков. О сельских причтах и говорить нечего: не составляя в то время особой (замкнутой) корпорации и живя одной бытовой жизнью со своей паствой, приходское духовенство в своих отношениях к брачным делам вполне подчинялось воззрениям обычного права и нисколько не думало вооружаться против них во имя канонических требований, о которых и само мало ведало.

Припомним, что в одном из приведенных нами бракоразводных случаев мы встретили приходских священников в роли свидетелей развода, совершенного по обычному порядку. Что касается высших представителей западнорусской церкви, то они тоже восходили на епископские уряды непосредственно из мирской среды и в новом звании удерживали все понятия и привычки, свойственные тогдашнему обществу. Сами они на каждом шагу грубо нарушали основные требования церковного права и дисциплины. И им ли было заботиться о точном исполнении канонических предписаний их пасомыми? Вот почему до конца XVI в. мы не видим с их стороны сколько-нибудь энергичного протеста против народных обычаев в деле разводов. Лишь слабое слово осуждения этим обычаям слышится в наказе митрополита Сильвестра новопоставленному иерею (1562 г.): «А на брак не ходи, где муж жону пустит или жона мужа без вины, а инде ся понимают». Случалось, что сами короли, возмущаясь легкостью разводов, совершенно недопустимой по правилам католической церкви, ставили на вид православному митрополиту и епископам, что среди их пасомых «частые и неслушные разводы в стадле малженском деются, што есть против Богу и приказанью Его святому». В ответ на это со стороны православных иерархов следовали жалобы, что они бессильны искоренить это зло, так как старосты и державцы в королевских имениях и сами владельцы и их урядники в частных маетностях «в справы духовные вступаются, мужов з женами роспускают и роспусты (доходы) берут, а до права и до казны духовной их не выдают». Действительно, разводы в то время облагались денежной пошлиной в пользу лиц или учреждений, принимавших заявления о разводе, и составляли для них важную статью дохода. В люстрациях королевских старосте эти пошлины, под именем «роспустов» и «розводов», открыто фигурируют в реестрах обычных старостинских доходов; то же, без сомнения, было и в частных имениях; поэтому, преследуя обычные разводы, духовенство тем самим задевало материальные интересы старост и владельцев. Исполняя ходатайство митрополитов, короли неоднократно издавали окружные грамоты князьям, воеводам, старостам, державцам, урядникам земским и дворным и их наместникам, земянам и всей шляхте духовного и светского стану, равно войтам, бурмистрам и прочим магистратским и ратушным урядникам, со строгим наказом, чтобы они «в доходы церковные и во вси справы и суды духовные не вступовались и роспусков мужов с жонами не чинили, кгдиж то не светскому, але духовному суду належить». Такие же приказы своим старостам и урядникам иногда издавали, по просьбам духовенства, и некоторые благочестивые магнаты, вроде князя Константина Острожского. Но все эти запрещения оставались, конечно, безрезультатными, так как задевали материальные интересы могущественной шляхты, в большинстве иноверной и потому сугубо равнодушной к пользам православной церкви. Да и сами владыки, стремясь подчинить дела о разводах своей исключительной юрисдикции, едва ли не больше ревновали об умножении своих доходов, нежели о строгом исполнении церковных законов, так как и их позвы и декреты по таким делам тоже облагались пошлинами и «винами» (штрафами) в их пользу; сами же они в своих определениях по бракоразводным делам не всегда руководились каноническими правилами, а часто теми же местными обычаями. Так, например, известен случай разрешения епархиальной властью развода князя Андрея Курбского с его женой Марьей Юрьевной Гольшанской в 1578 г., единственным поводом к которому служили их семейные несогласия — причина, как известно, по церковным законам не дающая никакого основания к разводу, что, однако, не помешало Курбскому год спустя вступить во вторичный брак при жизни разведенной жены. А еще раньше, в 1570 г., киевский митрополит Иона дал развод луцкому земскому судье Гаврилу Бокию тоже по причине несогласной жизни его с женою. Но вот пред нами случай, в котором как нельзя более ясно выразилось отношение тогдашней духовной власти к обычным разводам. Случай этот  заслуживает подробной передачи, так как он, кроме того, живо рисует семейные невзгоды одного из лучших людей того века, видного общественного деятеля на Волыни, глубоко преданного интересам родной церкви и народности, брацлавского каштеляна Василия Петровича Загоровского.

В своем завещании, писанном в Крыму, в татарской неволе, он наказывал сыновьям своим, чтобы они, при выборе себе жен, «не сквапились на красу людскую а ни на маетность и славу чиего дому, велможного и оздобеного, и не смотрели по жонах великих посагов»; но сам он не следовал этому мудрому правилу, за что и поплатился полным крушением своего семейного благополучия. Происходя из небогатого земянского рода, но быстро преуспевая на королевской службе, Загоровский задумал укрепить свое общественное положение, породнившись с богатым и знатным домом князей Збаражских, в то время еще не изменивших православию, но уже сильно тронутых влиянием польской культуры. В феврале 1566 г. он вступил в брак с княжной Марушей, дочерью кременецкого старосты Николая Андреевича Збаражского, и в предбрачном условии выговорил, чтобы сверх приданого ей были выделены ее материнские имения. Вначале молодые супруги жили в любви и согласии и, по обычаю века, одаривали друг друга: княжна Маруша записала мужу третью часть своих имений в дар, а две трети в заставу за мнимый долг; но скоро между ними, на почве именно счетов имущественных, возникли несогласия. В июне 1567 г. князь Збаражский формально протестовал, что Загоровский, «не маючи ведлуг приказаня Божого и присеги своее доброго у малженстве светом мешканя» с его дочерью, внес в актовые книги какие-то «поневолне учиненные» ею дарственные записи. Тогда же княгиня Збаражская, мачеха Маруши, захотела навестить ее в отсутствие мужа, но урядник Загоровского не пустил ее во двор и не позволил ей видеться с падчерицей. Спустя несколько дней сам князь Збаражский с отрядом вооруженных слуг приехал к дочери и увез ее к себе. Загоровский тотчас занес на него жалобу, в которой изобразил дело так, что это был вооруженный наезд со стороны князя Збаражского, сопровождавшийся разгромом двора и дома и грабежом имущества; по объяснению же последнего, он вовсе и не был во дворе своего зятя, а остановился в селе и дал знать дочери, что хочет видеться с нею. Маруша тотчас прибежала «и вместо витаня, заразом падши перед отцем, слезно просила его, абы ее з так великое и тяжкое неволи, которое дей от часу немалого от малженка своего, яко одна неволница, вживает и терпит, визволити а ее з собою взяти рачил», что он и сделал. Прибыв с отцом во Владимир, княжна Маруша и перед гродским урядом жаловалась, будто она от мужа своего «везеня, бою и зраненя приймовала и терпела, которого зраненя и тепер дей знаки в себе в голове мает; а то дей все ни для чого иншого мне чинил, одно примушаючи мене, абых ему именя мой материстые поневолне записала», каковых записей она, однако, никогда ему не выдавала, и если бы они где-либо появились, то должны быть признаны недействительными. Таким образом одновременно начаты были в суде два дела: Загоровский обвинял тестя в вооруженном наезде на его имение, увозе жены и грабеже имущества, а княжна Маруша обвиняла мужа в подложном составлении от ее имени дарственных записей. Прежде чем судиться, стороны согласились передать дело на решение полюбовных судей, которым, после неоднократных попыток, удалось примирить их на таких условиях: Загоровский обязался прекратить начатое им в гродском суде дело по обвинению тестя в наезде и грабеже и вернуть женины имения, а князь Збаражский обещал прислать ему свою дочь. Загоровский выполнил свое обязательство относительно прекращения судебного иска, но имения жены пока удержал, а князь Збаражский не вернул ему дочери. Тогда (в августе 1568 г.) Загоровский позвал Марушу на суд духовный, к владимирскому епископу Федосию Лазовскому, очевидно, обвиняя ее в самовольном его оставлении, а Маруша, при содействии своего брата, князя Януша Збаражского, силой отобрала у него свои имения.

Тем временем Маруша пропустила срок явки в духовный суд, и слух прошел, будто владыка заочно развел ее с Загоровским. Когда князь Збаражский послал спросить владыку, верно ли это, тот ответил, что «за нестаньем и непослушенством» Маруши он «вчинил волным пана Загоровского от нее». Это было сказано в присутствии возного, который так и донес гродскому уряду для внесения в актовые книги. Князь Збаражский рассудил, что его дочери приличнее развестись с мужем по добровольному соглашению, чем быть разведенной по приговору духовного суда, и потому стал склонять зятя к миролюбивому решению возникших между ними несогласий и к разводу. Загоровский не стал противиться. Снова были приглашены «едначи» (полюбовные судьи), которые после долгих переговоров составили и написали «лист угоды», или «застановенье приятельское», принятое сторонами. Подлинный текст этого документа не дошел до нас, но один из свидетелей, видевший его, так передавал его содержание: оба супруга учинили вызволенье друг друга «з шлюбу и закону малженского», причем «позволил пан Василий княжне Маруше за иного мужа пойти, а княжна Маруша пану Василию Загоровскому позволила доброволне иную жону поняти, кого хотячи». Договор был обеспечен обычными «заруками, аби се тое вечными часы не вспоминало перед жадным правом, так духовным, яко и свецким», скреплен печатями свидетелей, «и сама ее милость княжна Маруша, печать свою до оного листу, поставленья приятельского, приложивши, рукою своею власною пополску подписати рачила». Там же было оговорено, что разводящиеся супруги обязываются настоящий договор (или особые разводные листы) «до права духовного дати албо сознати», но почему-то пункт этот  не был выполнен. Покончив с разводом, Загоровский возвратил Маруше ее дарственные и заставные записи на имения, а она формально, перед гродским урядом, отреклась от обвинения его в том, будто он насильственно вынуждал от нее эти записи и составил их без ее согласия.

Так закончился первый акт семейной драмы Загоровского. Прожил он в браке с княжной Збаражской всего лишь два с половиной года. Она ушла от него беременной и уже в отцовском доме родила дочь; но этот  ребенок, по воле матери, никогда не видел своего отца.

А Загоровский недолго оставался в положении вдовца. Два года спустя он уже сосватал за себя княжну Катерину Ивановну Чорторыйскую и в предбрачном условии настоял, чтобы ее приданое было не меньше того, какое получила ее старшая сестра, княжна Олена, выходя за сына новгородского воеводы Остафья Горностая. Свадьба Загоровского происходила в январе 1571 г. Венчал его игумен Пересопницкого монастыря, владельцами и благотворителями коего издавна были князья Чорторыйские, Кирилл Лясковский; он-то впоследствии свидетельствовал в гродском суде, что перед венчаньем видел подлинный акт «угоды» о разводе Загоровского с первой женой и, кроме того, читал еще какой-то «лист» (письмо) владимирского епископа Феодосия Лазовского, из которого «зрозумел, иж не так Василий Загоровский причину до розорваня малженства дал, але ее милость княжна Маруша Збаражская сама причиною розорваня малженства была», почему он, игумен, со спокойною совестью приступил к венчанью. Очевидно, княгиня Чорторыйская, выдавая дочь за человека, состоявшего в разводе, находила нужннм удостовериться, правильно ли совершен его развод, и с этою целью собирала справки и у местного архиерея.

Род князей Чорторыйских был богаче и знатнее рода первой жены Загоровского. Сами они считали себя Гедиминовичами и еще в 1-й половине XV в. получили от короля Владислава III особый привилей, коим он признал их родство с Ягеллонами и на этом основании даровал им право употреблять литовский великокняжеский герб Погони. Кроме того, князья Чорторыйские издавна отличались усердием к православной церкви и благотворительностью по отношению к монастырям, каковых было несколько в их имениях. Родство с таким домом, казалось, сулило все блага честолюбивому и вместе набожному Загоровскому. И точно, год спустя после второго брака он получил редкое в то время для нетитулованного русина служебное повышение: ему было пожаловано брацлавское каштелянство и вместе с тем кресло в сенате. Но семейное счастье не улыбнулось ему и во второй раз. Начались недоразумения с тещей из-за имущественных счетов: в 1574 г. Загоровский жаловался в суде, что княгиня Ганна Чорторыйская отняла ею же записанные ему имения, а последняя жаловалась, что Загоровский, управляя этими имениями в качестве опекуна ее несовершеннолетнего сына, разорил их. Эти пререкания не могли не отразиться дурно на взаимных отношениях Загоровского и его жены, если только и раньше эти отношения не были вконец испорчены. Княжна Катерина, несомненно, не любила мужа, тяготилась сожительством с ним и только ожидала удобного случая, чтобы уйти от него. В июне 1576 г. она, под предлогом посещения больной матери, уехала к ней и не захотела больше возвращаться к мужу и малолетним детям. Напрасно Загоровский посылал своих приятелей, «зацных людей», уговаривать ее, чтобы она «присязе своей досить чинила и до малженка и до детей своих в дом ехала»; напрасно вручал ей и матери ее через возного «напоминальные листы» от земского суда с тем же требованием. Старая княгиня отвечала на это: «Я ей до малженка и детей ехати не бороню, але ее, яко детяти своего, з дому виганяти не годитея»; а сама княжна напрямик отрезала: «Видячи з грехом свое мешканье у малженстве с паном каштеляном, до его милости ехати и з его милостю жити не хочу, аж бы его милость шлюбил (обещал) и добре мя упевнил жадное справы малженское до живота своего зо мною не мети».

После этого Загоровскому оставалось только хлопотать о разводе; но прежде чем успел он это сделать, его постигло неожиданное несчастье: в марте 1577 г., выступив с ополчением Волынской земли для отражения татарского набега, он потерпел поражение, был ранен и попал в плен к татарам. Томясь в неволе, напрасно он писал трогательные послания к своим друзьям, умоляя ссудить его деньгами, нужными для выкупа: ни друзья, ни богатые родственники не помогли ему выкупиться из плена. Страдая от ран и не надеясь уже «сложить свои кости возле гробов родителей», Загоровский прислал из Крыма духовное завещание, полное горьких упреков и жалоб на «незнчливость и нестатечность» жены, бросившей детей в таком возрасте, когда они «потребуют мети при них сердоболного приятеля, который бы их не толко накормом телесным ускормивал, але и добрых норовов уставичне приучивал»; она же, пренебрегши этим святим долгом «и дом мой собе огидивши, а волочаший живот улюбивши, там, где ся ей подобало, мешкает и проежчок уживает»; поэтому Загоровский совсем отстранил жену от опеки над детьми и даже лишил ее права возвращаться к ним до их совершеннолетия, воспитание же детей и полное распоряжение его имениями он поручил тетке своей Софье Загоровской. Не позабыл он в завещании и о дочери своей от первого брака, Ганне, «хотя я ее (жалуется он) про незычлывость матки ее, николи очима моима не видил»: ей он завещал в приданое тисячу коп грошей и часть движимости.

Василий Загоровский умер в Крыму 29 февраля 1580 г. Едва весть о его смерти достигла Волыни, как послужила здесь сигналом к возбуждению беспримерного судебного иска. Те самые жены Загоровского, княжна Маруша Збаражская и княжна Катерина Чорторыйская, которые так мало ценили его при жизни, теперь выступили ожесточенными соперницами за честь носить его имя. Инициатива в этом непристойном процессе принадлежала княжне Збаражской, и начала она его из корыстных побуждений. Ей было мало того, что Загоровский завещал в приданое дочери его Ганне,— она захотела добиться, чтобы дочь эта была признана единственною наследницею всего отцовского состояния. Воспользовавшись тем обстоятельством, что развод ее с Загоровским был совершен домашним порядком, при участии лишь полюбовных судей и даже без предъявления акта о разводе в каком-либо уряде, княжна Збаражская возбудила в духовном суде иск о недействительности второго брака Загоровского и, следовательно, о незаконнорожденности происшедшего от этого брака потомства. Обвинение княжны Катерины Чорторыйской формулировалось таким образом, что она, «приписавши собе титул, якобы малженкою пана Василя Загоровского, каштеляна брацлавского, быти мела, чим она мимо ее (истицу), живую жону, быти не может, именя и маетность всю небожчика малженка ее милости (княжны Збаражской) забрала и при собе мает».

В первый раз дело это рассматривалось владимирским епископом Феодосием Лазовским в феврале 1583 г., но не было окончено и, по апелляции княжны Чорторыйской, перенесено на суд митрополита. Но тогдашний митрополит Онисифор Девочка, рассмотрев это дело в присутствии сторон, признал, что оно ему не подсудно, а на основании апостольских правил и соборных постановлений подлежит единственно суду епархиального архиерея, т. е. того же Феодосия Лазовского. Тогда король повелел еп. Феодосию вторично разобрать и решить это дело со своею капитулою, придав ему в ассистенты холмского епископа Леонтия Зеновича-Полчицкого. Несколько дней (с 1 по 7 ноября 1583 г.) продолжался разбор этого необычайного дела, при участии лучших волынских адвокатов, поверенных той и другой стороны. Положение обеих соперниц перед судом было далеко не равно. Княжна Збаражская предстала во всеоружии прав церковных и гражданских. Она представила ряд письменных удостоверений от киевского митрополита, епископов луцкого и пинского и даже от самого патриарха константинопольского в доказательство того, что никто из них не давал ей законного развода с Загоровским. Мало того, она запаслась еще особым листом от патриарха, в котором последний резко осуждал практиковавшиеся в Южной Руси разводы, именовал блудом вторичные браки, основанные на подобных разводах, и предавал проклятою священников, осмеливающихся венчать такие браки. Между тем княжна Чорторыйская в свою защиту предъявила несколько документов, доказательная сила коих легко была побиваема адвокатами противной стороны. Прежде всего она представила актовую выпись донесения возного, присутствовавшего при том, как в августе 1568 г. епископ Феодосий будто бы велел передать князю Збаражскому, что за неявку на суд к нему, по иску мужа, княжны Маруши он «вчинил волным» пана Загоровского от брака с нею; но председатель суда отверг этот  документ, как «неслушний и неправий», а противная сторона предъявила актовую выпись донесения другого возного о том, что в апреле 1581 г. тот же еп. Феодосий заявил князю Янушу Збаражскому, брату княжны Маруши, что никакого развода ее с Загоровским он не чинил и благословення последнему на вторичный брак не давал. Предъявила также княжна Чорторыйская выписки разных документов, в которых княжна Збаражская после развода с Загоровским всегда писалась одним урожденным именем, не именуя себя женой Загоровского; ссылалась еще и на то, что в продолжение девятилетнего ее замужества, до самой смерти Загоровского, истица не оспаривала законности его второго брака. Сравнительно большее впечатление на судей произвел предъявленный ответчицей подлинный акт «угоды» или «застановенья приятельского» относительно развода Загоровского, подписанный самою княжною Збаражскою и скрепленный ее печатью, где, между прочим, значилось, что «княжна Маруша его милости пану Василю Загоровскому позволила доброволне иную жону поняти, кого хотячи». Поверенные истицы с особенною энергиею старались подорвать силу и значение этого документа. Они критиковали его и со стороны формы, и по существу. Становясь всецело на каноническую точку зрения, они настаивали, что духовный суд не вправе и рассматривать подобные документы. «Развод в малженстве», доказывали они, «без причины, в писме святом описаное, быти не мог, а если бы за причиною, в писме описаною, стался, то нигде индей, только перед судом духовным», как учит и Статут, поэтому, «если бы хто таковые листы (разводные) за слушные розуметы хотел, теды бы то было по-жидовску, чого хрестиянство боронит. Теды и ты, отче владыко, яко пастир, того стеречи и того заборонити повинен, аби ся жаден блуд в хрестиянстве не деял». И хотя бы и был совершен развод Загоровского, чего исковая сторона не допускает, то и в таком случае он «другое жоны, мимо ее, живую жону, аж до смерти своее поймовати не мог, водлуг писма и слов Христових у Матфея, глава 19, и до Коринтов в посланию Павла светого, глава сема». В согласии с этой «наукою писма Божого» владыка и обязан постановить свой приговор.

Но владыка Феодосий был сыном своего века и человеком своего общества, и потому для него было ясно, что строгое применение канонической мерки к оценке данного случая было бы величайшею несправедливостью. У него не хватило решимости лишить ответчицу всеми признанных за нею прав в угоду истице, добровольно отрекшейся от брака с Загоровским и формально давшей ему «дозволение оженитися з иншою жоною», а потому он, призвав Бога во свидетельство того, что судит по совести, объявил решение, по которому княжна Катерина Чорторыйская была признана законной женой Загоровского, а ее малолетний сын[3] законным потомком его. С этим решением было согласно и заседавшее в епископском суде духовенство, за исключением холмского епископа Леонтия, оставшегося при особом мнении. Княжна Збаражская заявила недовольство этим приговором и апеллировала к королевскому суду, но король не взял на себя решения этого дела, а передал его на суд особой комиссии, состоявшей из львовского католического арцибискупа и православных епископов холмского и львовского. Вероятно, и эта комиссия не постановила окончательного решения, так как в 1588 г. княжна Збаражская звала епископа Феодосия Лазовского на митрополичий суд, обвиняя его в неправильном решении дела ее с княжною Чорторыйскою. Конца этого интересного процесса нам не удалось проследить по актам. Одно лишь известно, что как княжна Маруша Збаражская, так и княжна Катерина Чорторыйская, каждая из них до смерти своей именовалась «панею Василевою Загоровскою, каштеляновою брацлавскою», причем княжна Чорторыйская владела с. Суходолами, родовым имением Загоровского, а Ильинская церковь в г. Владимире с ее землями и подданными, принадлежавшая раньше Василию Петровичу Загоровскому, в 1596 и в следующих годах оказывается во владении княжны Маруши Збаражской, из чего можно заключить, что обе соперницы в конце концов миролюбиво поделили меж собой наследство их бывшего мужа. Так закончился этот  интересный случай столкновения канонического начала с бытовым.

А вот и другой подобный случай, хотя и не столь определительный, как первый, но любопытный и в другом отношении, как свидетельство того, что и в то время попытка строгого применения канонических требований к бракоразводным делам вынуждала супругов взводить друг на друга гнусные обвинения и сознательно прибегать к услугам лжесвидетелей. Выше было упомянуто о разводе князя Андрея Курбского с его первою женою, княжною Мариею Гольшанскою[4]. Хотя при этом Курбский не выговорил себе права на вторичный брак, но, руководствуясь местными обычаями, он не задумался год спустя снова жениться на Александре Семашковне, с которой мирно прожил три года, имел от нее детей и, отправляясь в военный поход, составил в 1581 г. завещание, в коем записал ей с детьми все свои имения. Вдруг княжна Гольшанская, с которой у него и после развода продолжались враждебные отношения, начала против него дело о незаконном расторжении брака с нею и потребовала его на суд к митрополиту. Этим князь Курбский был поставлен в крайне затруднительное положение: приговор духовного суда мог иметь для него, и в особенности для его новой семьи, очень опасные последствия. Видя беду неминучую и желая для своей защиты представить причину, которая и по церковным законам оправдывала бы его развод с первой женой, Курбский прибег к тому же средству, какое не без успеха практикуется иногда в таких случаях и в наши дни: он записал в актовые книги владимирского гродского суда донос, будто княжна Гольшанская, бывши еще женой его, изменяла ему, и при этом представил в суд двух свидетелей, которые показали, будто собственными глазами видели, как последняя предавалась блуду со слугой своим Жданом Мироновичем. Дело не дошло, однако, до судебного приговора, так как Курбский успел заключить с Гольшанекой мировую, и с этого времени ни она сама, ни духовные власти не оспаривали больше законности его второго брака и прав рожденных в этом браке детей.

Нужно заметить, однако, что подобные двум приведенным случай, когда одна из разведшихся сторон, становясь на почву канонических предписаний, пыталась оспаривать законность собственного развода, были в то время весьма редки. Порождаемые обычно побуждениями корысти или злобной мести, подобные попытки едва ли могли встречать моральную поддержку или сочувствие в тогдашнем обществе и, как мы видели в процессе княжны Збаражской, даже духовная власть не оказывала им особенного содействия или покровительства.

Та же сила общественного мнения удерживала людей того века и от злоупотреблений легкостью разводов, хотя некоторые гарантии против подобных злоупотреблений заключались в самой форме совершения тогдашних разводов, которым обыкновенно предшествовали переговоры родственников и друзей той и другой стороны, в присутствии и при участии коих составлялись и разводные записи, а главное — при этом требовалось добровольное и ясно выраженное согласие непременно обоих разводящихся супругов. И действительно, в актовых книгах бракоразводные документы встречаются довольно редко. Очевидно, к разводам прибегали не как-нибудь зря, легкомысленно, а обдуманно, с полным сознанием всей важности этого акта и только в случаях действительной необходимости. Этим объясняется и тот миролюбивый, дружелюбный характер, каким запечатлена большая часть известных доселе бракоразводных записей. В них нередко слышится непритворное сожаление разводящихся лиц об утраченном семейном согласии и признательность друг другу за былую любовь и взаимное попечение. В одной из цитированных нами таких записей жена, освобождая мужа от супружества с ней, напутствует его трогательным благожеланием: «Пусть здоров с другою женится и пусть Бог благословит его с другою в лучшем супружестве пожить, нежели со мною». Нередко, как мы видели, бывало и так, что, разводясь, супруги одаривали друг друга деньгами или иным способом.

Такой характер разводы удерживают за собою в течение всего своего существования в Южной Руси и на Украйне, т. е. до начала XVIII в., когда они, наконец, подверглись канонической регламентации. Благотворное влияние их на семейный быт и общественную нравственность того времени несомненно. Они представляли естественный и мирный исход для разного рода вольных и невольных столкновений в семейном быту, которые без них неизбежно приводили бы к страшным преступлениям. В 1573 г. на Волыни был такой случай: земянка Федора Холоневская, дурно жившая с мужем, ушла от него к матери, забрав приданое. Муж посылает «добрих людей» требовать ее возврата. Теща отвечает посланным: «Я к нему жоны его не пошлю, але ему ражу (советую), ижбы ей дал покой, а ее вызволил з малженства, а она его: бо возмет собе не жону, одно неприятеля». Холоневский хотел было противиться этому разумному совету: «З жоною своею венчанною без потреби роспускатися не мышлю», но перспектива иметь в доме вместо жены «неприятеля» поколебала его упорство: начались переговоры при участии «приятелей», и развод таки состоялся. Подобные уступки в то время были неизбежны, так как большая часть тогдашних семейных трагедий происходила именно оттого, что один из супругов упорно отказывал другому в требовании согласиться на добровольный развод. Мужья добивались такого согласия путем грубых насилий, жены нередко прибегали к отравам или к услугам наемных убийц. Если подобные преступления изредка случались и при свободе разводов, то можно с уверенностью сказать, что без такой свободы, при тогдашних нравах и характерах, всякий семейный конфликт приводил бы к кровавой развязке. В этом, может быть, и заключалась одна из причин, почему южно-русские разводы, никогда не признаваемые государственными законами и явно противные каноническому праву, в течение XVI—XVII, а может быть, и более ранних веков пользовались явным покровительством со стороны светских судов и снисходительной терпимостью даже со стороны духовной власти…

 


[1] По Статуту декрет духовного суда о разводе (с описанием причины развода) обязательно сообщался в светский суд для руководства при решении вопроса, кому из разведенных супругов должно быть присуждено вено.

[2] Судя по зтим словам, можно думать, что Щаурский был цыганом и что это обстоятельство было причиной, почему Глинский не сразу согласился переуступить ему свою неверную жену. Он хотел, чтобы она хотя бы вторично, в случае вдовства, не шла замуж за цыгана.

[3] Из двух сыновей Василия Загоровского, Василия и Максима, о которых он упоминает в своем завещании, во время настоящего процесса в живых был лишь старший, Василий.

[4] Собственно говоря, княжна Гольшанская была второй женой князя Курбского. Первая его жена, после бегства его в Литву, осталась в Москве, вслед за чем Грозный велел сослать ее с малолетним сыном Курбского в отдаленное заточенис, где они скоро умерли.

 

 


                                       

                                         При цитуванні і використанні матеріалів посилання на сайт обов'язкове.