Марина Новикова. Міфосвіт "Снігурочки"

Мифомир «Снегурочки»: финно-угры, славяне, тюрки

(текст взято з книги Марини Новикової «Міфи та місія», в-во «Дух і літера», 2005)

 

1

Пьеса-сказка А.Н. Островского «Снегурочка» (1873) — один из самых эмблематичных текстов русской литературы, а после появления одноименной оперы Н.А. Римского-Корсакова (1880-1881) — и русского театра, и русской музыки. Либретто оперы близко следует за пьесой, — в отличие, скажем, от изрядной дистанции между новеллой П. Мериме, оперой Ж. Бизе и балетом Р. Щедрина — А. Алонсо «Кармен-сюита». Тем непредвиденней реакция композитора — на пьесу, писателя — на оперу «Снегурочка».

Островский восторженно пишет о «языческом культе», который «так живо» выразился в музыке; о том, как рельефно выступила вперед мистерия преображения главной героини: «сперва снежно-холодной, а потом неудержимо страстной». Римский-Корсаков к пьесе отнесся поначалу сдержанно; однако, взявшись писать к ней музыку, внезапно видит ее «поэтическую красоту». И оба изумляются. Композитор: «я точно прозрел»; теперь «не было для меня на свете лучшего сюжета». Драматург: «я ничего не мог никогда себе представить более <...> подходящего»; «музыка удивительная».

Но и публика восприняла как сенсацию именно оперу. (Премьера состоялась в Петербурге, на сцене Мариинского театра, 29 января [10 февраля] 1881 года.) Именно опера вдохновит потом художников, других композиторов (едва ли не рефлекс «Снегурочки» — «Весна священная» И. Стравинского), а, быть может, и «метельно-весеннюю» лирику молодого А. Блока, да и лирику и драму русского символизма вообще.

Снегурочка сделается эмблемой.

Что же произошло? Рискнем предположить: то же, что случилось и с «Кармен». Музыка — сызначала и навсегда — самое «структурное» и, вместе с тем, самое одухотворенное изо всех искусств, потому-то и самое «мистериальное». Театральное действо — по природе своей — больше «ритуал» (а тем самым и «миф»), чем книжно-литературный текст. Соединившись в опере, они запустили столь древние механизмы воздействия, пробурили такие шурфы в глубинах памяти (и личной, и общекультурной), что в итоге сталось диво. Которое и вызвало удивление.

Каковы же эти глубины?

 

2

Место действия. Попробуем начать с пространства — сперва «вторичного», текстового, затем «затекстового»: того первичного, что стоит за этим текстом. Текстовое пространство перемещается по сюжету так.

Пролог и I акт: опушка леса, Красная горка. II акт: дворец царя Берендея. III акт: поляна все в том же заповедном лесу. IV акт: Ярилина долина, берег озера.

События вершатся на нескольких уровнях — сюжет ветвится. Есть история бездетной четы, Бобыля и Бобылихи, взявших себе приемную дочь (Снегурочку). Локус этой истории — слобода (Берендеевка). Есть любовный треугольник, а потом и четырехугольник (Мизгирь — Купава — Лель — Снегурочка). Его локус — Берендеев посад (Мизгирь), луг (пастух Лель), слобода (Купава — дочь богатого слобожанина). Есть история «счастливого народа», берендеев, попавшего в несчастливую природную полосу холодов и неурожаев, «малого оледенения». Ее локус — лес (первый и последний выходы берендеев) и дворец их царя.

Есть и самый «верхний» (он же самый «фантастический») сюжет: история космического спора Мороза с Ярилой-Солнцем, где медиаторами выступают Весна и ее дочь от Мороза, Снегурочка. Локус этого сюжета — Красная горка в прологе, Ярилина долина и «жертвенное» озеро в эпилоге.

Все истории пересекаются в двух центрах. Это лесное озеро. И это царский дворец.

А теперь заглянем «за текст». Соответствует ли виртуальному, сценическому пространству «Снегурочки» какое-либо пространство реальное? И если да, то какое?

Начнем с пространства «социального». Пьеса создавалась в имении Островского: нынешнем поселке Берендеево, тогдашней деревне Берендеевке. Это самый юг Ярославщины, граница ее со Владимирщиной. Выше, к Северо-Западу, лежит город Переславль Залесский. Ниже, к Юго-Востоку (только примерно вдвое дальше), располагается Юрьев Польской. Переславль — западная граница «Залесья»: за ним простирались непроходимые боровые леса. Юрьев — восточная граница «Ополья»: огромного черноземного «поля», клином врезавшегося в лесные массивы Северо-Востока.

Оба города — «мигранты»; имена получили от «материнских городов» далекой родины, Киевской Руси. Переславль — от Пере(я)слав(а)ля на нынешней Киевщине, Юрьев — от своего тезки, теперешней Белой Церкви. Оба — дальние форпосты киевских князей: уходя от «бурь гражданских» у себя дома, те в ХІ-ХІІ веках принялись выдвигать свои твердыни сюда — на Северо-Восток, к «Оковському лесу» (по слову Нестора Летописца). А еще раньше, с X века, сюда же устремились славяне Северо-Запада и Балтии: новгородцы-словены, смоленцы-кривичи, прибалты-венеды.

Хотя — манил их всех не столько Великий Лес, сколько Великая Вода: водные пути, выводившие в конце концов к Волге, — и Великое Поле: то самое Ополье. Непаханное тысячелетиями, плодородное «чисто поле», столь неожиданное посреди боров и болот... Оно могло напоминать пришельцам с Юго-Запада (а позже и с Юго-Востока) иное «чисто поле» — Великую Степь Причерноморья, Приазовья, Нижнего Поволжья. Впрочем, поразить могло еще одно чудо здешней природы. («Полна чудес могучая природа» — коронный монолог царя Берендея.) Это Плещеево озеро, на берегах которого и обустроили Переславль Залесский.

К озеру нам еще предстоит вернуться. А пока уточним вопросы: есть ли в Переславле (или в других городах «Берендеева царства») участки, накладывающиеся на символические зоны «Снегурочки»?

Не просто есть. Модель «социума» «Снегурочки» — идеальная модель социума всех этих городов. Вот как выглядит карта-схема древнейшего Владимира, северо-восточной «матери городов руських». Город стоит на воде, причем на отмеченном водном месте: на слиянии двух рек, у поворота течения (т.е. у конца «плеса» — ср. Плещеево озеро). На крутом берегу высятся княжьи палаты и дворцовая усадьба, сначала еще рубленные из дерева, как большая изба. (Ср. «крестьянской дворец» царя Берендея.) Вместе с хоромами-«избами» знати они образуют кремль-детинец. За ним — торговый посад, где селятся, в том числе, иноземные «гости»-купцы. (Ср. «гостя» Мизгиря.) За посадом — слободы: они перебрасываются уже на противоположный берег, низкий, или сразу же на нем и строятся. Слобожане — люди наполовину городские, наполовину загородные: пасут скот в лугах, ходят в лес по грибы-ягоды и за дровами. Там же: в лугах-лесах — отмечаются традиционные, полуязыческие еще, народные празднества.

Получается: «сказочное», «легендарное», «мифологичное» пространство «Снегурочки» точно совмещается с «социологичным» пространством реальных городов «Берендеевщины» и ее округи. Та же модель действует и в Переславле Залесском, и в Юрьеве Польском. Но, значит, «социум» этих городов — обратным порядком — еще мифологичен. Он подчиняется законам Сакрума, священного пространства, нисколько не меньше, чем законам градостроительной прагматики.

 

 

3

Могучая природа. Раз так, стоит приглядеться и к природному космосу Берендеева царства, «блаженной земли». Начиная с вопроса: почему она, собственно говоря, блаженная?

Чисто социально — страна берендеев есть классическая народная утопия. Называлась ли она страной пирогов и пива (как у германцев), страной яблок (как у кельтов), страной молочных рек, кисельных берегов (как у северных славян) или страной каши с пахучими стимулянтами-приправами (амбросии) и хмельного нектара (как у эллинов), — особой роли не играет. Роль играет генеалогия утопической страны бессмертия, вечного изобилия и счастья.

Примечательна одна постоянная черта. В «счастливой стране» много пируют, но нимало не работают: деталь, несколько странная для очень работящих творцов народной утопии. В том-то и разгадка, что социальная утопия — бывший рай мифа. И расположена она на границе: между земной топографией — и неземным иномирием; между конкретной этнографией — и надмирными душами предков, духами природы, волшебными существами. «Просто люди» в Раю не живут, а в Утопию, если и попадают, то чудесно преображаются. И наоборот: если где-то нет в природе «чудес», — там нет места для земного рая утопической легенды.

В земле берендеев их, этих чудес, полным-полно.

Чудо архаики простодушно. Его механизм — контраст, понимаемый как эксцесс. Контраст деревянным строениям Севера — камень; вот и «(бело)каменная» — постоянный «чудесный» признак столиц, княжих палат и церквей. Контраст сосновым дебрям (а еще дальше на Север — еловым) — поле; так символически вычленяется чудесное Ополье, Берендеева страна. Контраст «неправильным» формам естественных ландшафтных объектов, в частности, водоемов, — формы правильные. Так оценивается и чудо-озеро Плещеево: эллипсообразная, почти круглая водяная чаша. Контраст прямотекущей реке — ее изгибы, а реке «единственной» — места ее слияния с другими реками. Вот и символизируется «плесо», «плес» (у древних славян — речной отрезок от излучины до излучины), — а в «берендеево»-переславском варианте еще и «озеро на реке» — Плещеево на Нерли.

Собственно, Нерлей в здешних краях две: есть западная (о ней и речь), но есть и восточная. Оно диво и не диво. Имя реки, «Нерль», составлено из двух частей: «местной» и «пришлой», славянской. Аборигенный — корень: «нер/нар/нор». Означает он «вода» и встречается в десятках рек (и селений, на этих реках возникших). По всему евразийскому Северу мелькают Нарым и Нерчинск, озеро Неро и город Норильск. Корень этот старше даже финно-угорского субстрата: он восходит к палеоязыкам Севера и Сибири. Суффикс же («-ль») — славянский, означает он «чей?», т.е. принадлежность. Город  «Ярославлев» — Ярославль; «Пере(я)славлев» — Пере(я)славль. Река Нерль «принадлежит» Воде-Нере здешнего края, как и тезка-сородич, озеро Неро.

Но и озеро Плещеево значило, что оно, «Плесьево», «принадлежит» Плесу. Есть у него и финно-угорская интерпретация. У ливов (финнов Прибалтики) было слово «пийск» — «смоляной». Отсюда могло получиться «смоляное» озеро Пийско-Плиско (ср. Пьсков — от Пьск-ва, «смоляная река»; ср. Плесецк — городок, откуда пошла фамилия балерины Майи Плисецкой). А смоляное это озеро потому, что за ним — сосновые боры Залесья, благодать для смолокуров. Или потому, что смол — древний славянский термин для черной, вязкой, болотистой земли. (Смоленск как раз из той же родословной. А «смоленцы», о чем уже говорилось, пришли на Берендеевщину раньше «киевлян».)

Так и складывается из «чудес могучей природы» мифологика блаженной земли: ее сказочная геофизика, топонимика и гидронимика, ее символическая ботаника. Место берендеев чудесно, ибо оно и центр, и граница. Центр, где сходятся все границы, и природные, и исторические: сходятся, сталкиваются в контрасте — и преображаются в эксцессе: в «чуде».

 

4

Священное озеро. Строго говоря, доказывать священность ни реки Нерль, ни Плещеева озера в старину (а тем паче во времена «доисторические») не пришло бы никому в голову. Всякая Нера-Вода исконно священна. «Высокая Вода» — дар небес: дожди и росы, туманы и снега. «Глубокая Вода» — дар недр: источники и реки, озера и моря. Атмосфера сакральности окружает весь речной и озерный Берендеев край, и все же главное его озеро сакрально вдвойне.

Отчего оно такое правильное? И что общего между чудесной чашей Плещеева озера и березовыми рощами: они тоже нежданно-негаданно вклиниваются в сосново-еловое царство именно в «Берендеевой» зоне? И почему береза повсюду в Евразии отмеченное дерево? Понятно, ее белизна добавляла к символике деревьев символику цветовую, а белый цвет — «сильный»: цвет целокупности, светоносности, чистоты, новизны, отсюда и цвет всяческих «обрядов перехода» (А.ван Геннеп). «Белая» Снегурочка и белая береза в этом смысле едины. Но только ли в этом смысле? Чем еще, кроме теплого рая-Ополья, кроме магической округлой формы (как бы модели и всего «белого света», и всего окоема — «неба на земле»), кроме березовых священных рощ по соседству, — чем еще могло бы подтвердить Плещеево озеро свою особую священность? И чем еще можно ее объяснить?

От озера Неро до озера Пийско-Плиско-Плеско тянулась в седой древности земля мерян: финно-угорского племени. Даже в начале II тысячелетия н.э. Нестор Летописец все еще уверенно помещает здесь «мерь», «мерю». К Северо-Западу от «мери» живет «весь»: вепсы, соплеменники российского Президента Путина; вместе с прибалтийскими эстами и ливами они образуют «чудь», их озеро — Чудское. Еще дальше обитает «сумь»: саами, давшие имя (Суоми) теперешней Финляндии. К Северо-Востоку начинается «воть», «вотяки»: удмурты лесного Верхнего Поволжья. А дальше на Восток живет «булгар»... Каждый народ «сидит» на своей главной Реке или вокруг своего главного Озера.

Однако Вода-Нера имеет, мы помним, даже не финно-угорское, а более архаическое происхождение. А Плещеево озеро стоит на реке Нерль; а вокруг него тоже есть памятники глубоко архаические: курганы.

Еще в XIX веке археологические раскопки обнаружили в Плещеевой зоне 2358 курганов, — цифра, мягко говоря, впечатляющая. (Можно предположить, что на самом деле их было больше, — скорее всего, дважды по 12 х100, то есть 2400.) Курганы начали возводить, по-видимому, в эпоху неолита (неолитические селения в зоне озера обнаружены тоже). Курганы продолжали насыпать в течение не одной тысячи лет. «Неолитяне» передали курганную эстафету мерянам. Те с X века вовлекли в нее новых переселенцев, северо-западных славян. А уж затем, в XII веке, сюда приходит с Юго-Запада, из Киевской Руси, князь Юрий Долгорукий, и старое «место свято» ознаменовывается иными, христианскими святынями.

Вернемся ко внушительному числу Плещеевых курганов. Оно должно иметь цель. Зачем «из тьмы лесов, из топи блат» (вспоминая пейзаж пролога к «Медному всаднику» А.С. Пушкина) вознеслись столь многочисленные и столь трудоемкие рукотворные холмы? Одно ясно. Само количество их указывает на то, что у озера были не разрозненные погребения, даже не локальное святилище, но Святилище главное.

Курганные комплексы — ярчайшая примета и наивысшее достижение мегалитики: культуры «больших камней». Ее нижние границы восходят к послепалеолиту, а верхние (на окраинах Евразии) — к концу I тысячелетия н.э. Ее территория охватывает всю Европу, «от южных гор до северных морей», или наоборот: от северных гор (Скандинавия) до южных морей (Причерноморье, Приазовье, Прикаспий). Комплексы включали в себя разные виды каменных «знаков». Вертикально стоящие, почти не обработанные валуны-менгиры... Насыпные (из земли и камней) курганы... Круговые изгороди-кромлехи, тоже из камней... «Аллеи процессий»: они вели участников к главному месту ритуалов, и также с помощью камней-менгиров, первых придорожных столбов человечества... Каменные проемы-трилиты («трикамни»: два стоймя, третий перекладиной)... И так далее.

Форм множество — идея единая. «Большие камни» и курганы — памятники не смерти, а борьбы с ней, элементы ритуалов бессмертия. «Смертию смерть попрать» — цель, неуследимо древняя. Человеческие погребения (и даже человеческие жертвоприношения) не утверждали, а попирали смерть. Потому курганы, каменные «бабы» и камни-менгиры ориентированы по жизнедательному Солнцу (Яриле «Снегурочки»), Оно — главный их архитектор; оно — главный режиссер ритуалов, которые вокруг них совершались. На «восток Солнца» смотрели люди и камни тысячелетий. «Ярое» Солнце весны-Ярила («ярь» по-древнеславянски «весна») — главный персонаж «космического» сюжета «Снегурочки».

А повышенная священность именно Плещеева озера объясняется — в контексте мегалитической культуры — ослепительно просто. Курганный комплекс возле озера сооружен неподалеку от своей критической широты. Что это такое, — легче уразуметь, если мы перенесемся за десятки тысяч километров от Плещеева: через весь Евразийский материк на Запад, через пролив Ла-Манш, через всю Англию и всю Шотландию, до самых северо-западных шотландских островов, Гебридских, а из них — самого северного острова, Льюиса... Край света. Вокруг только Мировой Океан-Атлантика...

Но знаменит остров Льюис на весь мир своим местечком Каллениш. Там тоже находится комплекс сооружений «века бронзы» (приблизительно 1500 г. до н.э.). В ансамбль Каллениша входят и «аллея процессий», обрамленная стоячими камнями, и круглый кромлех, и вертикальный камень посредине круга, и еще несколько валунов-менгиров поодаль.

Каллениш, таким образом, исполняет несколько символических функций сразу. Во-первых, он, конечно же, святилище неолитических людей. Во-вторых, он земной дом Луны и Солнца. Их лучи проходят через промежутки между камнями, создают «геометрию» теней, появляются-«рождаются» и исчезают-«умирают» ежесуточно и ежемесячно, а тем самым творят нерукотворный храм, «пантеон светил». В-третьих же, Каллениш — огромные «космические часы», космический календарь крайнего Северо-Запада, аналогичный Стонхенджу: еще более прославленному каменному комплексу на Юго-Западе, в Англии.

Так вот: Каллениш, один из самых ранних на Земле каменных календарей, часов, карт, компасов, — Каллениш, «книга премудрости» мегалитики, — расположен на особой точке: возле своей критической широты. Как и комплекс вокруг Плещеева озера: оно лежит на примерной широте Каллениша. Как и комплекс Стонхенджа (только у него размеры другие, а потому и широта другая — южней).

Что же все-таки такое критическая широта? Это та географическая широта, на которой главные оси любого сооружения данного размера дают — в плане — прямой угол. (Разумеется, если они, эти оси, ориентированы по Солнцу — или по Солнцу и Луне, подобно Калленишу, Плещееву комплексу и Стонхенджу.) «Стоит сдвинуть памятник к югу или к северу, и вся астрономическая геометрия претерпит кардинальные изменения: фигура, образуемая опорными камнями, превратится из прямоугольника в параллелограмм. Совершенные формы ансамбля окажутся искривленными». А чтобы создать такую безупречную «монументальную геометрическую модель Вселенной», модель эту необходимо поместить «на единственную широту» в данном полушарии, «ей соответствующую» (Э. Лаевская).

На Северо-Западе Европы это было сделано в Калленише. На Северо-Востоке Европы это было сделано в «стране берендеев». О Стонхендже знают поныне даже школьники; о Калленише — все палеоспециалисты; о Плещеевом озере и Берендеевом «земном рае» знали «неолитяне», меряне, язычники-славяне, тюрки-берендеи. Знали, да медленно забывали. Забывали, да не до конца. Осколки «солнечного обряда» могли отложиться в сказке о Снегурочке.

Теперь, когда мы поняли роль Плещеева озера и «Берендеева края», — роль, которую они играли, самое малое, несколько тысячелетий, — проясняются и природные места действия внутри пьесы. Они тоже и сказочны (точней, легендарны), и топографически точны.

Ярилина долина пьесы — это контаминация реальной Ярилиной горы в Переславле, на южном берегу озера, и Яриловой долины на околице Владимира, первоначальной княжьей столицы всего края. Культ Солнца-Ярилы занесли сюда, разумеется, славяне, однако вряд ли он оказался стопроцентным «импортом». Солнцепоклонничество (как и камнепоклонничество) «местное» и «пришлое» — сомкнулись. Это и нормально для архаики. Старые «святые места» новыми пришельцами (народами, верами, культурами) не отменялись, а преобразовывались и переосмыслялись. «Священная топография» мерян вобрала в себя священные места «неолитян»; славяне переняли их у мерян; юго-западники из Киевщины — у северо-западников из Новгородщины; а волжские булгары и берендеи — у всех прочих.

«Ярилины горы» («Красная горка» пьесы) — это высокие, сухие места. Там раньше тает снег, раньше появляется весенняя зелень, оттого Весна прилетает в прологе «Снегурочки» именно на такую гор(к)у. Там искони начинался «Юрий с хороводами»: ритуальные хороводы-веснянки. Время действия пьесы это подтверждает. Пролог отмечен «прилетом» Весны с птицами («Юрий весенний» — прилет ласточек), а во II акте царь Берендей объявляет, что завтра «Ярилин день». День этот, старый языческий праздник, славяне перенесли в христианские святцы в виде «Юрьева дня»: весеннего, «теплого» Юрия-Георгия, — а празднуется он 23 апреля по старому стилю. У тюрков, живших рядом или совместно с христианизированным населением (например, у крымских татар), праздник получил имя Кадырлез.

«Ярилина долина», второе «солнечное» место в пьесе, — это, по условиям местного рельефа, овраг. Казалось бы, тогда это название нелогично. Однако в такие овраги часто сползали и там оставались мегалиты: «большие камни»-валуны, обработанные таявшим доисторическим ледником. Подобным камням поклонялся весь евразийский Север и Запад. «Ярилиным» же овраг мог быть назван по нескольким причинам. Или как место рождения первого весеннего, «ярового» ручья. Или как «колыбель Солнца»: если валун в овраге принимал на себя первый луч «новорожденного» светила — на рассвете, в Ярилин день, в день весеннего равноденствия или летнего солнцестояния. (Так отражается Солнце на центральной каменной плите-алтаре Стонхенджа; так озаряет оно и центральный валун Каллениша.) В реальном «Берендеевом болоте» под Переславлем есть похожий реликтовый валун, «Синий Камень», — его чтили до начала XX века.

Существует и третий реальный топоним, связанный со «сказочными» местами «Снегурочки». Это Княжий луг за Владимиром. «Княжий» он оттого, что выделен из общинной земли в личные владения князя — для охоты, «потех», для выпаса «священных» княжеских коней. Но такие земли (конкретно — такие луга) редко выделялись по чисто прагматическим резонам: близости к резиденции, плодородию почвы и т.п. В архаике все наоборот: «место» красит человека; место определяет его, человека, полномочия и предназначение. Это резиденцию верховного правителя ставили на космологически «княжьих», самой природой отмеченных местах. Это ритуальные охоты-«потехи»-пиры устраивали в священных рощах и лугах.

Луг «Снегурочки» — тоже обрядовый; на нем тоже впервые является людям-берендеям «космическая Княжна»-Снегурочка.

Так Солнце, Камень и Вода правят ритуализованной природой и в реальной, и в сценической «Берендеевщине».

 

 


                                       

                                         При цитуванні і використанні матеріалів посилання на сайт обов'язкове.